Обоюдные уступки Алексея и Боэмунда

Все это происходило в начале апреля 1097 года. Как раз к этому времени в Константинополе появился предводитель крестоносцев, справедливо казавшийся Алексею Комнину наиболее опасным противником,— Боэмунд Тарентский. Его замыслы, направленные против Византии, внушали страх византийским царедворцам и самому императору. Многим вспоминалось древнее пророчество, согласно которому франк  лишит константинопольского императора и жизни и государства. Судя по всему, Боэмунд Тарентский был самым вероятным исполнителем этого вещего предсказания.

К общему удивлению, однако, смешанному с недоверием, Боэмунд повел себя совсем не как недруг Византии. Оставив своих крестоносцев в пригороде, он прискакал в столицу в сопровождении всего лишь десяти воинов. Посланцы императора с низкими поклонами провели этого ладно скроенного рыцаря в приемные покои дворца. Придворная челядь выражала восхищение его осанкой, доспехами, оружием, легким шлемом, изящно отделанным серебром, с гребнем в виде дракона, раскрывшего пасть; небольшим мечом в ножнах из металла и слоновой кости, висевшим на боку; серебряными шпорами, позвякивавшими при каждом шаге норманна. Когда Алексей увидел своего старинного врага, смело и с открытым взором направившегося прямо к его золотому трону, он сам поднялся ему навстречу. Император приветствовал Боэмунда так, словно это был его лучший друг и союзник. Он усадил его рядом с собой, долго и сочувственно расспрашивал о пути, который уже был проделан, о том, где же кухни на заказ он оставил своих сподвижников.  Дружеской речью он старался уничтожить воспоминания об их войнах и прежней вражде. После беседы Боэмунд был отведен в предоставленную ему резиденцию. Император проявлял необычайную любезность и предупредительность.

В большой и высокой комнате, куда ввели Боэмунда, его уже ожидал «стол, богато убранный и уставленный всякого рода яствами». Анна Комнина пишет: «После того к Боэмунду явились повара и кондитеры по приказанию императора и положили перед ним огромное количество сырого мяса и птицы домашней и лесной, говоря при этом: «Мы изготовили все, что ты видишь на столе, сообразно своему искусству и обычаю своей страны, но если ты привык есть иначе, то тебе не понравятся наши приправы, поэтому вот тебе сырая птица, и пусть ее изготовят по твоему вкусу, кому ты прикажешь». Алексей Комнин не без основания подозревал, что Боэмунд не станет есть блюда, изготовленные на императорской кухне, опасаясь быть отравленным. И действительно, норманский князь, словно состязаясь в учтивости со своим гостеприимным хозяином, отказался даже попробовать предложенную ему пищу: «Скрыв подозрение под личиной любезности, он роздал все приготовленное тем, которые его окружали».

В последующие дни оба — и Алексей Комнин и Боэмунд— старались превзойти друг друга, выражая взаимную приязнь и дружбу. Император, зная, что Боэмунд был небогат, щедро одарял его золотом, серебром, драгоценными камнями. Со своей стороны, и Боэмунд, имевший, как говорит Анна Комнина, «ум скрытный и преисполненный кознями», старался хотя бы по видимости сблизиться с Алексеем I. И когда, наконец, речь зашла о вассальной присяге, норманский вождь нисколько не колебался. С удивительной готовностью Боэмунд поклялся в вассальной верности своему исконному врагу и обязался держать на правах ленника империи земли, отвоеванные у нехристей и некогда являвшиеся византийскими. Боэмунд рассыпался в дружеских уверениях императору. В искусстве лицемерить этот норманн не уступал своему новообретенному сюзерену, и никакого значения совершенной церемонии не придавал. Присягу? Пожалуйста! Что будет дальше,  покажут события, а пока совсем ни к чему обострять отношения с императором, который к тому же не скупится на дары. Разумеется, и Алексей сомневался в искренности князя Тарентского, но в данный момент ему важно было связать Боэмунда хотя бы формальной присягой. У императора были свои планы насчет дальнейшего. Вскоре отряд Боэмунда Тарентского тоже был переправлен через Босфор.